Интерес к музыке обнаружился в раннем детстве. Осенью 1882 года Рахманинов поступил на младшее отделение Санкт-Петербургской консерватории. Обучение шло плохо, так как Рахманинов часто прогуливал занятия, поэтому на семейном совете мальчика было решено перевести в Москву.

Несколько лет провел Рахманинов в известном московском частном пансионе музыкального педагога Николая Зверева. Здесь в 13 лет он был представлен Петру Ильичу Чайковскому, который позже принял большое участие в судьбе молодого музыканта. В 1888 году Рахманинов продолжил обучение на старшем отделении Московской консерватории, а спустя год под руководством начал заниматься композицией.

В 19 лет Рахманинов окончил консерваторию как пианист и как композитор с большой золотой медалью. К тому времени появилась его первая опера – «Алеко» (дипломная работа), первый фортепианный концерт, ряд романсов, пьесы для фортепиано, в том числе прелюдия до-диез минор, которая позднее стала одним из наиболее известных произведений Рахманинова.

Из-за нехватки денег с 20 лет Сергей Рахманинов стал преподавателем в московском Мариинском женском училище, в 24 года – дирижером Московской русской частной оперы Саввы Мамонтова, где работал в течение одного сезона, однако успел сделать значительный вклад в развитие русской оперы.

Рахманинов рано приобрел известность как композитор, пианист и дирижер. Однако его успешная карьера была прервана 15 марта 1897 года неудачной премьерой Первой симфонии, которая окончилась полным провалом как из-за некачественного исполнения, так и из-за новаторской сущности музыки. Это событие послужило причиной серьезной нервной болезни. В течение 1897-1901 годов Рахманинов не мог сочинять, и лишь помощь опытного психиатра, доктора Николая Даля, помогла ему выйти из кризиса.

1 ноября 1918 года Сергей Рахманинов вместе с семьей отплыл из Норвегии в Нью-Йорк. До 1926 года не писал значительных произведений. Творческий кризис продолжался около 10 лет. В течение жизни за рубежом Рахманинов создал всего 6 произведений, которые принадлежат к вершинам русской и мировой музыки.

Сергей Рахманинов умер 28 марта 1943 года.

Источник: https://vk.com/patriot_donmusac?w=wall-78285481_6073

Источник: https://vk.com/patriot_donmusac?w=wall-78285481_5819

Источник: https://vk.com/patriot_donmusac?w=wall-78285481_5377

Источник: https://vk.com/music_911?w=wall-99339872_56563

Никаких симпатий к музыке «модерн»
Я не испытываю симпатии к композиторам, которые пишут по заранее составленным формулам или теориям, или к композиторам, которые пишут в определённом стиле только потому, что этот стиль в моде. Истинная музыка никогда не создавалась таким образом и, я осмелюсь сказать, никогда и не будет так создаваться.

В конечном счёте, музыка — выражение индивидуальности композитора во всей её полноте. Но эта цель не может быть достигнута рационалистично, по заранее разработанному плану, подобно тому, как портной кроит по мерке. А такая тенденция — я с сожалением это отмечаю — явно превалирует в течение последних двадцати лет.
Музыка композитора должна выражать дух страны, в которой он родился, его любовь, его веру и мысли, возникшие под впечатлением книг, картин, которые он любит. Она должна стать обобщением всего жизненного опыта композитора. Начните изучать шедевры любого крупного композитора, и вы найдёте в его музыке все особенности его индивидуальности. Время может изменить музыкальную технику, но оно никогда не изменит миссию музыки.

Из всего этого вы легко сделаете вывод, что я не испытываю тёплых чувств к музыке, как вы её называете, экспериментального характера, к музыке «модерн», что бы ни означало это понятие, ибо, в конце концов, почему музыка таких композиторов, как Сибелиус и Глазунов, не является музыкой «современности», если она написана в более традиционной манере?

Я сам никогда не взялся бы писать в современном стиле, который полностью расходился бы с законами тональности или гармонии. Никогда не научился бы и любить такую музыку.
Повторю ещё и ещё, музыка прежде всего должна быть любима; должна идти от сердца и быть обращена к сердцу. Иначе музыку надо лишить надежды быть вечным и нетленным искусством.

И всё же я считаю нужным добавить, что уважаю художественные поиски композитора, если он приходит к музыке «модерн» в результате предварительной интенсивной подготовки. Стравинский, например, создал «Весну священную» не раньше, чем прошёл напряжённый период обучения у такого мастера, как Римский-Корсаков, и после того, как написал классическую симфонию и другие произведения в классической форме. Иначе «Весна священная», со всей её смелостью, не обладала бы столь солидными музыкальными достоинствами гармонического и ритмического склада. Такие композиторы знают, что они делают, когда разрушают законы; они знают что им противопоставить, потому что имеют опыт в классических формах и стиле. Овладев правилами, они знают, какие из них могут быть отвергнуты и каким следует подчиняться. Но, простите мне мою откровенность, часто мне кажется, что молодые композиторы погружаются в пучину экспериментальной музыки, не доучив свои школьные уроки. Слишком современная музыка — это сущее мошенничество, и вот почему: тот, кто сочиняет её, производит коренную ломку законов музыки, не изучив их сам. Какую бы цель ни ставил перед собой композитор, он никогда не сможет пренебречь серьёзнейшей технической подготовкой: полный курс этой школьной подготовки необходим даже если перед нами талант мирового масштаба. Знаменитый в России художник Врубель писал модернистские полотна. Но прежде чем прийти к новому и современному письму, он овладел старыми правилами и приобрёл феноменальную технику. Это поучительный пример для каждого молодого композитора, который хочет говорить другим языком. Нельзя идти на разведку нового мира, досконально не изучив старого. Только если вы овладели техникой, если вы изучили классические законы, — вы достаточно подготовлены к тому, чтобы развивать своё собственное направление, которое вы как композитор избрали.

Знать старые методы
Если вы, прежде чем отправиться в новый мир, приложите максимальные усилия к тому, чтобы близко познакомиться со старым миром, то может случиться, что вы легко придёте к выводу: в старом мире осталось ещё много возможностей, и нет необходимости искать новые пути.

Я часто ощущаю, слушая модернистические произведения молодых композиторов, которые ищут во всех областях гармонии и контрапункта, что они делают это, недостаточно изучив испытанные методы. Старый язык обладает неисчерпаемо богатыми возможностями. Молодые композиторы совершают ошибку, если считают, что владея только техникой, они достигнут оригинальности.

Подлинная оригинальность зависит только от содержания. Композитор может воспользоваться всеми известными приёмами сочинения и написать произведение глубоко отличное и по стилю, и по мысли от всего, созданного до него, потому что он вложил в эту музыку свою индивидуальность и свои переживания.

В моих собственных сочинениях я никогда не делаю сознательных усилий во что бы то ни стало быть оригинальным или романтичным, или национальным, или ещё каким-то. Записываю на бумагу музыку, которую слышу внутри себя, и записываю её как можно естественнее.
Я — русский композитор, и моя родина наложила отпечаток на мой характер и мои взгляды. Моя музыка — это плод моего характера, и потому это русская музыка. Я никогда не старался намеренно писать именно русскую музыку или музыку ещё какого-либо другого рода.
На меня, несомненно, оказали огромное влияние Чайковский и Римский-Корсаков, но я никогда, насколько помню, не подражал никому. Единственное, что я стараюсь делать, когда я сочиняю, — это заставить её прямо и просто выражать то, что у меня на сердце. Любовь, горечь, печаль или религиозные настроения — всё это составляет содержание моей музыки. В процессе сочинения мне очень помогают впечатления от только что прочитанного (книги, стихотворения), от прекрасной картины. Иногда я пытаюсь выразить в звуках определённую идею или какую-то историю, не указывая источник моего вдохновения. Но всё это не значит, что я пишу программную музыку. И так как источник моего вдохновения остаётся другим неизвестен, публика может слушать мою музыку совершенно независимо ни от чего. Но я нахожу, что музыкальные идеи рождаются во мне с большей лёгкостью под влиянием определённых внемузыкальных впечатлений. Это особенно верно, если иметь в виду небольшие фортепианные пьесы.

Молодые композиторы часто смотрят снисходительно на малые формы и отдают всю свою энергию и пыл на создание крупных форм — симфоний или концертов. Это ошибка. Небольшое произведение может быть таким же бессмертным шедевром, как любая крупная форма. Я, например, часто испытывал при сочинении маленькой пьесы для фортепиано большие мучения и сталкивался с большим количеством проблем, чем при сочинении симфонии или концерта. Когда пишу для оркестра, разнообразие красок, присущее инструментам, способствует возникновению множества различных идей и эффектов. Но когда пишу маленькую пьесу для фортепиано, я полностью нахожусь во власти своей темы, которая должна быть выражена кратко и точно. В моих концертах и симфониях немало мест, написанных единым духом, в то время как каждая моя маленькая пьеса требовала особой тщательности и тяжёлой работы.

Короче говоря, самая трудная проблема, стоящая и по сей день перед каждым творцом, — это быть кратким и ясным. В результате накопленного опыта художник приходит к пониманию того, что гораздо труднее быть простым, чем сложным. Этим должны руководствоваться молодые композиторы.

Источник: https://vk.com/music_911?w=wall-99339872_56200

«Если бы в аду была консерватория… и было задано написать программную симфонию на тему семи египетских язв и если бы была написана она вроде симфонии Рахманинова… то он блестяще выполнил задачу и привел бы в восторг обитателей ада».
(«Санкт-Петербургские новости», 16 марта 1897 года)

• Цезарь Кюи о Чайковском

«Есть люди, которые постоянно жалуются на свою судьбу и с особым пылом рассказывают о всех своих болячках. Именно это я и слышу в музыке Чайковского… Увертюра к „Евгению Онегину“ начинается с хныканья… Хныканье продолжается и в дуэтах… Ария Ленского — жалкое диатоническое поскуливание. В целом же опера — неумелая и мертворожденная».
(«Неделя», Санкт-Петербург, 5 ноября 1884 года)

• Выдержка из газеты о Пуччини

«Большая часть „Тоски“, если не вся она, чрезвычайно уродлива, хотя и своеобразна и причудлива в своей уродливости. Композитор с дьявольской изобретательностью научился сталкивать резкие, болезненно звучащие тембры».
(Boston Evening Transcript, 12 апреля 1901 года)

• Выдержка из журнала о Малере

«Слюнявая, кастрированная простота Густава Малера! Было бы несправедливо тратить читательское время на описание того чудовищного музыкального уродства, которое скрывается под именем Четвертой симфонии. Автор готов честно признать, что большей пытки, чем час с лишним этой музыки, он никогда не испытывал».
(Musical Courier, Нью-Йорк, 9 ноября 1904 года)

• Выдержка из журнала Мусоргском

«„Ночь на Лысой Горе“ Мусоргского — самое отвратительное из всего, что мы когда-либо слышали. Оргия уродства, настоящая мерзость. Надеемся никогда не услышать ее вновь!»
(Musical Times, Лондон, март 1898 года)

• Выдержка из газеты о Прокофьеве

«Для новой музыки Прокофьева нужны какие-то новые уши. Его лирические темы вялы и безжизненны. Вторая соната не содержит никакого музыкального развития, финал напоминает бегство мамонтов по доисторической азиатской степи».
(New York Times, 21 ноября 1918 года)

• Выдержка из журнала о Скрябине

«„Прометей“ Скрябина — сочинение некогда приличного композитора, заболевшего умственным растройством».
(Musical Quarterly, июль 1915 года)

• Выдержка из газеты о Шостаковиче

«Шостакович — без сомнения, главный сочинитель порнографической музыки в истории искусства. Сцены из „Леди Макбет Мценского уезда“ — это воспе­вание того сорта пошлости, которую пишут на стенах сортиров».
(New York Sun, 9 февраля 1935 года)

• Выдержка из газеты о Шумане

«Напрасно мы вслушивались в „Allegro. Op. 8“ Шумана в надежде найти мерное развитие мелодии, гармонию, которая продержалась бы хотя бы такт, — нет, одни только сбивающие с толку сочетания диссонансов, модуляций, орнаментаций, одним словом, настоящая пытка».
(Iris, Берлин, 4 марта 1836)

• Выдержка из газеты о Шопене

«Весь корпус сочинений Шопена представляет собой пеструю смесь напыщенных гипербол и мучительной какофонии. <…> Остается лишь догадываться, как Жорж Санд может тратить драгоценные минуты своей восхитительной жизни на такое артистическое ничтожество, как Шопен».
(Musical World, London, октябрь 1841 года)

Источник: https://vk.com/music_911?w=wall-99339872_50890

• Моцарт

В 1781 г., тщетно проискав несколько лет места при дворе какого-нибудь европейского владыки, Моцарт принял решение поселиться в Вене в качестве свободного музыканта и композитора. Для человека с талантами и репутацией Моцарта в столице открывалось множество возможностей, но ради заработка приходилось крутиться непрерывно, разрываясь между уроками игры на клавире, концертами и визитами к богатым покровителям. К тому же Моцарт ухаживал (под неодобрительным взором будущей тещи) за своей невестой Констанцией Вебер, и в итоге для новых сочинений у него оставалось едва ли три часа в день. В 1782 г. он подробно описал в послании сестре эти лихорадочные венские дни:

«К шести утра я уже причесан, а к семи – полностью одет. Я сочиняю музыку до девяти, с 9.00 до 13.00 даю уроки. Затем я обедаю, если только не получаю приглашения в дом, где обедать принято в два или даже в три часа дня. До пяти или шести часов вечера у меня нет возможности приняться за работу, да и тогда зачастую надо идти на концерт; если же я свободен от концерта, то сочиняю до девяти. После этого я отправляюсь к моей любезной Констанции, хотя радость свидания почти всегда отравляет ее мать своими жестокими замечаниями… В половину одиннадцатого или в одиннадцать я возвращаюсь домой – раньше или позже, зависит от количества стрел, выпущенных ее матерью, и от моей способности выстоять. Поскольку я не могу рассчитывать на возможность поработать вечером, ибо концерты отнимают время, а также меня могут в любой момент вызвать туда или сюда, я завел обычай сочинять еще немного перед отходом ко сну. Итак, я пишу до часу, а в шесть часов уже снова на ногах».

• Бетховен

Бетховен вставал на рассвете и, не теряя времени, усаживался за работу. Завтракал он чашкой кофе, которую сам готовил с большой тщательностью (ровно 60 зёрен на чашку – он отсчитывал их поштучно, чтобы гарантировать правильную дозу). Композитор садился за рабочий стол и писал до двух или трех часов, изредка прерываясь и выходя прогуляться, что укрепляло в нем творческий дух. Вероятно, именно по этой причине в теплое время года он успевал сделать значительно больше.

Пообедав, Бетховен отправлялся на длинную, энергичную прогулку, занимавшую почти весь остаток дня. Под конец дня он заходил в трактир и читал там газеты. Вечера он проводил с друзьями или в театре, зимой предпочитал оставаться дома в одиночестве и читать. Ужинал он без особых затей – тарелкой супа и остатками обеда. Он любил есть неторопливо; ужин увенчивался кружкой пива и трубкой. По вечерам Бетховен редко занимался музыкой, и спать он ложился рано, самое позднее – в 21.00.

• Шопен

В те десять лет, что длился его роман с французской писательницей Жорж Санд, Шопен проводил большую часть лета в ее поместье в Ноане в центральной Франции. Просыпался он, как правило, поздно, завтракал у себя в спальне и большую часть дня сочинял музыку, прерываясь лишь затем, чтобы дать урок игры на фортепиано дочери Жорж Санд Соланж. В шесть часов вечера все обитатели дома собирались на обед, часто на свежем воздухе, а откушав, беседовали, играли и слушали музыку, придумывали какие-то семейные забавы. Затем Шопен ложился спать, а Санд спешила к своему письменному столу. Санд описывала его способ сочинять так:

«Творит он спонтанно и словно чудом. Он обретает музыку, не ища ее и не предвидя вдохновения. Она сама нисходит к клавишам его инструмента, уже совершенная, небесная, или же мелодия запоет в его душе во время прогулки, и тогда ему не терпится добраться до рояля и самому сыграть ее.

То, что родилось как целое, он при попытке записать подвергает чересчур суровому анализу, а когда ему не удается обрести полную ясность, он впадает в отчаяние, запирается на целый день у себя в комнате, рыдает, бродит из угла в угол, ломает ручки. Он потратил шесть недель на одну-единственную страницу, а в итоге написал то же самое, что набросал в самый первый раз».

Санд учила Шопена доверяться первому порыву вдохновения, однако он не решался принять ее совет и злился на ее вмешательство. «Я не смела настаивать, – писала Жорж Санд. – В гневе Шопен пугал меня, и поскольку со мной он старался сдерживаться, казалось, он, того гляди, задохнется и умрет».

• Чайковский

В 1885 г. Чайковский снимал дачу в Майданове, в небольшой деревне под Клином. Вскоре после приезда Чайковский установил расписание, которому неуклонно следовал, когда находился дома. Он просыпался рано, до восьми утра, и отводил себе час на чаепитие, курение и чтение – сперва из Библии, а затем из какой-нибудь другой книги, которая тоже была для него, по словам брата Модеста, «не только развлечение, но и труд»: он выбирал, к примеру, английскую книгу или же философский труд Спинозы, Шопенгауэра. Затем он выходил на первую прогулку, не более чем на три четверти часа.

В 9.30 Чайковский садился за работу, но приняться за сочинение музыки он позволял себе лишь после того, как управится с нелюбимыми делами, вычиткой корректуры или чтением личной корреспонденции. «Петр Ильич всегда, прежде чем приступить к приятному делу, спешил отделаться от неприятного», – комментирует Модест.

Ровно в полдень он прерывался на обед, которым наслаждался вполне – Петр Ильич не был переборчив в еде и хвалил всякое блюдо, зачастую просил также передать комплименты повару. После еды он в любую погоду отправлялся на прогулку, во время которой в нем зарождались идеи будущих произведений.

После прогулки Чайковский пил чай и в течение часа читал газету или журналы по истории, затем в 17.00 он снова отправлялся на двухчасовую прогулку. Ужинали в 20.00. После ужина, если собирались гости, Петр Ильич охотно играл в карты, в одиночестве же он читал, раскладывал пасьянс, по словам брата, всегда немного скучал.

• Рахманинов

«Некоторые пианисты называют себя рабами инструмента, – сказал Рахманинов в интервью 1933 г. – Если я его раб, то могу сказать одно: хозяин у меня очень добрый».

Для поддержания формы композитору обычно требовалось два часа упражнений ежедневно. Другое дело – сочинение музыки. Тут Рахманинову требовалось как можно больше ничем не прерываемого досуга. В 1907 г. он писал другу: «Сегодня я работал только с девяти утра до 12.30. Затем обед, а теперь вместо работы я пишу тебе. У меня имеется один свободный час, а затем час прогулки. Потом два часа упражнений, и я ложусь спать вместе с курами. Выходит всего четыре часа в день на сочинение музыки. Слишком мало!»

Источник: https://vk.com/music_911?w=wall-99339872_51080